Памятник Плеханову, как ни крути, из этих, из «памятников государственным и политическим деятелям, революционерам и историческим событиям» — по крайней мере, этой патриархально-советской типологии твердо придерживается последняя, аж нынешнего года, книжка-справочник «про памятники».
На вид, однако, — неказистый, невидный, с какой-то неположенной памятнику революционеру внутренней неуверенностью — ни богу свечка, ни черту кочерга... Функционально — тоже какой-то неловкий, недоступный (в смысле — без доступа), потерявшийся в транспортном потоке. Ни подойти, ни подъехать, даже не тормознуть, чтобы вглядеться — езжай себе, покуда цел. Долгие годы вглядываться да задумываться было опасно. Затем, в наши уже времена, — недосуг. А жаль. В этом памятнике многое замаскировано. Как теперь говорят — репрезентировано. Только копоть стереть...
Конечно, Георгий Валентинович Плеханов был пламенным революционером, основателем российской социал-демократии, философом, социологом и историком-материалистом. Кстати, отвергающим теорию «героев-делателей истории»: может, поэтому ему так неуютно существовать в качестве памятника. Да нет, дело, видно, в другом: марксист-то марксист, и даже сотрудник «Искры», но большевизм на дух не переносил и лично товарища Ленина критиковал презрительно беспощадно. Особенно непримирим был в последний год своей жизни — 1918-й.
Ленин в долгу не оставался, однако в этот самый год, первый свой год при власти, как-то тормознул, не тронул старика. А ведь имел обыкновение старых оппонентов... Может, правда, тот и сам был уже плох, может, недосуг было вождю, а может, и дрогнуло что-то в душе: всё-таки русский первомарксист, учитель, легенда... Более того, посмертно памятник ему был обеспечен, первоначально место было определено наипочётнейшее — на Казанской площади. Потом что-то там не затеялось с масштабом — то ли скульптурной фигуры, то ли самой личности, в результате статус понизили до Технологического института.
Заказ достался старейшему скульптору И.Я. Гинцбургу, он и выполнил все в 1925 году в традиционном спокойном духе — как привык ваять профессоров и медиков. Изобразил Георгия Валентиновича за кафедрой, по-профессорски, по-свойски, без всякой там монументальной пропаганды. Оказалось — недопонял требований момента. Его поправили — скульптору М.Я. Харламову, кстати, тоже достаточно старорежимному, поручили добавить фигуру рабочего-красноармейца. Тот прислонился к пьедесталу, положив руку с молотом прямо к основанию трибуны. То ли внимая и охраняя, то ли подслушивая и готовясь арестовать. То ли «Депутат Балтики», то ли — «Караул устал!». Такой вот получился памятник — двойственный, неуверенный. Потерянный какой-то. Если бы только в средообразующем-то плане (поток машин, отсутствие доступа, вообще возможности приглядеться), с ним-то всё ясно. Хуже, что и в содержательном: концы с концами не сходятся, разночтения, знаете ли, не памятник, а, как нынче говорят философы, — точка бифуркации, ветвления исторического знания... То есть, проще говоря, — вот тебе памятник, ну а проживи ты чуть дольше — посмотрели бы... Так что, думаю, это состояние тотальной потерянности — метафора исторической судьбы.
Конечно, додумывать за любого «делателя истории» — дело некорректное. Но мне кажется, В. Плеханов, если бы мог, заказал бы именно такой памятник. Неокончательный, что ли. И уж конечно, в качестве ваятеля он выбрал бы старорежимного, добротно-реалистического И. Гинцбурга. Всяких там кубистов-авангардистов не терпел: называл «кризисом безобразия» и «чепухой в кубе». И то правда: с кубизмом к такой грустной истории и не подступишься...
 

Фотографии к статье:

Александр Боровский
Памятник Георгию Плеханову

Фотография Лены Зайцевой

Обратно к содержанию номера