Одно время мы жили в большой комнате коммунальной квартиры на 6-й Советской, № 18, когда-то целиком принадлежавшей папиной семье. Мне этот район, известный как Пески, очень дорог. Именно там начали прокладывать в середине XVIII века Рождественские улицы — по названию церкви Рождества Христова, располагавшейся на площади перед нашим домом.

Район изначально заселялся работниками Канцелярии от строений. В 1923 году в честь шестой годовщины Октябрьской революции все Рождественские улицы переименовали в Советские, а в 1935‑м снесли саму церковь.

Мне это место нравилось в частности тем, что оно было самым высоким в Петербурге. Район Песков никогда не страдал от наводнений именно благодаря своим ландшафтным особенностям. Кроме того, конечно, я очень любил «Прудки» — сквер, располагавшийся напротив моей первой школы, в котором мы часто гуляли и где ещё до начала войны начали рыть метрополитен. Рядом стоял прекрасный храм, называвшийся Греческой церковью.

В 1955 году наша семья ненадолго переехала в маневренный фонд, поскольку дом ушёл на капитальный ремонт. Вскоре мы вернулись в уже расширенное здание, но в новую квартиру. В доме появилась диковинка — лифт. Мальчишки даже с соседних улиц бегали к нам кататься. Однако в подвале сидел лифтёр, основной задачей которого было гонять ребят и вызволять из плена часто застревавших жильцов.

В Ленинграде меня водили в два детских сада. Один из них — при Ленинградском институте инженерно-железнодорожного транспорта, где училась моя мама. ЛИИЖТ представлял собой огромный комплекс, и сад находился как раз на его территории. Второй сад, куда меня отдали, был при Ленинградской Краснознамённой военно-воздушной инженерной академии имени А. Ф. Можайского, где учился отец. Этот сад находился в чудесном Каменноостровском дворце.

ШКОЛА № 155

Я поступил в 155-ю школу на Греческом проспекте, в которой учились мои родители (мама тогда жила на 4-й Советской). Помню, насколько был поражён, когда меня привели туда первого сентября. Меня восхитила главная лестница: в основе своей она была вполне привычной, прямой, с обычными ступеньками, а вот по бокам справа и слева её окаймляли ступени гораздо большего размера. Это как в античных храмах, в которых боковины обязательно другого масштаба. Я ступени те мысленно разделил: посередине — для смертных, по бокам — для божеств. Мы очень любили скакать по «божественным», перепрыгивать с одной на другую. Что может быть интереснее этого мальчишкам? А если серьёзно, то лестница эта создавала ощущение присутствия в некоем храме. Казалось, что по ней не поднимаешься, а восходишь. Было прекрасным и само школьное здание: огромные пространства, рекреации, замечательный актовый зал. Эта «храмовость» и эмоции, с нею связанные, крепко засели в моей памяти. Безусловно, моё тёплое отношение к школе было вызвано и тем, что я знал: здесь учились мои родители. Я был удивлён, когда оказалось, что моя учительница пения преподавала ещё моим маме с папой.

Другой факт, не менее меня поразивший, также связан с родителями. Два корпуса школы (для младших и старших классов) соединялись проходом. Мама рассказывала мне, что во время блокады она, будучи ещё ученицей, собственными руками рубила проходную дверь, чтобы использовать её как топливо для школы. И я, идя каждый раз из одного корпуса в другой, отмечал, что именно здесь находилась та самая дверь. Одним из моих самых излюбленных мест в школе была наша библиотека — огромная и с весьма впечатляющим подбором книг. Я научился читать в пять лет, и с тех пор дела этого никогда не бросал. Помню, что любимыми моими изданиями в школьной библиотеке были старинные книги Сабанеева. Рыбалку я, надо сказать, очень люблю, поэтому уже тогда зачитывался его трудами о рыбах, природе, животных.

На уроки мы носили с собой чернильницы-непроливайки. Правда, многие из нас (и я в том числе) вечно ходили в пятнах: на то чернильница и называется непроливайкой, чтобы можно было размахивать ею в разные стороны. Понятное дело, что ничем хорошим это не заканчивалось.

Как и любой ребёнок, я любил иногда в школу не ходить. Каждое утро начиналось с того, что включался приёмник — репродуктор. Это означало, что тебя вроде как будят. Не то чтобы будят явно, но пора вставать, одеваться, собираться. Но если вдруг на улице была температура ниже -29 градусов, то все занятия младших классов отменялись. И вот я помню, как внимательно сквозь сон прислушивался к голосу из репродуктора — а вдруг повезёт. Праздник этот, правда, выпадал не так часто. 155-я школа была всем хороша. Я проучился в ней четыре класса. Однако папа окончил академию, и мы — семья военного — уехали в Сибирь.

ШКОЛА № 164

В этой школе я учился с 6‑го по 8-й классы. Это был творческий, по-своему интересный этап школьной жизни. В районе находилось огромное количество школ, поэтому проводилось много всевозможных конкурсов, встреч, концертов. Мы вечно ходили из одного заведения в другое. Сами придумывали сценарии всех игр КВН, в которых участвовала команда нашего класса. Творческого запала хватало. Помню нашу учительницу по химии. Видимо, ни дома, ни семьи у неё не было, поскольку жила она в очень маленькой лаборантской, находившейся при кабинете химии. Она когда-то преподавала в Албании, выезжала туда, как советский педагог. Следовательно, в рамках школьного фестиваля культур наш класс представлял именно Албанию. Мы выступали с рассказами о стране и национальном искусстве, с народными танцами, стихами, песнями. Может быть, интерес к различным странам и появился как раз в тот период. Впоследствии всегда получалось так, что каждая страна, с которой я соприкасался тем или иным образом, становилась мне родной, я чувствовал свою сопричастность ей, так или иначе следил за всем, в ней происходящим. Албания стала мне родной. Поэтому каждый раз, когда я слышу это слово, невольно вспоминается учительница по химии, наши ученические вечера и концерты.

Ещё один учитель, прекрасно мне запомнившийся, — наш физик. Предмет был сложным, давался не всем. Зато учитель, мы все были искренне уверены в этом, знал абсолютно всё. Видимо, нас это очень удивляло, поскольку в один прекрасный день мы спросили:
— Как же вам удаётся всё это запомнить?
— А у меня есть шпаргалка!
Его заявление нас шокировало — учителю шпаргалку иметь не воспрещается, а нам — нельзя? И, конечно, очень хотелось понять, когда и как именно он успевал в неё подглядывать. Желая удовлетворить наше любопытство, физик открыл свой футляр для очков, достал оттуда пенсне, приподнял тряпочную вкладку, под которой оказалась маленькая бумажка — действительно, шпаргалка, которой он никогда не пользовался, но наличие которой было необходимо. Ведь существуют вещи, которые не нужны нам, когда они есть, но их отсутствие очень чувствуется.

Физик наш к тому же был человеком строгих нравов. Он весьма непросто относился к веяниям моды, считая это нравственным баловством. К баловству он причислял очень многие реалии той эпохи. Например, он был уверен в совершенной бесполезности мороженого — ни пользы, ни удовольствия: «Кусок сахара за щёку и кусок льда за шиворот». А мороженое тогда можно было купить почти на каждом углу — за 65 копеек фруктовое в бумажном стаканчике. К тому моменту оно уже не было чем-то исключительным, а, скорее, даже стало элементом повседневной жизни. И мы, невзирая на все речи физика, не отказывали себе в этом лакомстве.

ШКОЛА № 157

Школа, в которой я окончил последние классы, была одной из самых сильных в Ленинграде. Внушительным было даже её название — 157-я экспериментальная средняя школа Академии педагогических наук СССР. Располагалась она на улице Пролетарской диктатуры, недалеко от Смольного. Её, в общем-то, можно было смело называть уже университетом: поступали туда, сдавая вступительные экзамены, классы были со всевозможными специализациями (я получил документ вычислителя-программиста) и, конечно, был собран фантастический преподавательский коллектив. Школу возглавлял тогда Анатолий Павлович Исаев, преподававший когда-то вместе с моей бабушкой в другой школе. Директором он был очень строгим и за дисциплиной следил внимательно: никаких чёлок у девочек, излишне активного поведения у мальчиков.

Класс наш попеременно «заболевал» то математикой, то поэзией, то физикой элементарных частиц... Помню, ещё до того, как начать изучать математический и дифференциальный анализ, наша группа познавала это, я бы сказал, искусство в рамках неформальных кружков. Мы решали различные задачи, соревновались, вечно придумывали какие-то новые кривые.

И, видимо, в противовес науке через какое-то время мы все увлеклись поэзией. У каждого были свои кумиры, но всеобщей любовью признали Андрея Вознесенского. Мы обожали его «Аvе, Оза», своими силами даже организовали постановку, с которой обошли много других школ. Находкой нашей на «театральном поприще» было следующее: в противоположные углы класса становились двое чтецов, которые одновременно начинали читать два совершенно разных стихотворения Вознесенского.

ЛИИЖТ

Первым институтом, который я «прошёл», был ЛИИЖТ. Это был этап познания мира, когда моя мама, студентка института, брала меня с собой. Свой первый физико‑механический опыт я поставил на кафедре машин и механизмов, когда мама сдавала зачёт: я очень заинтересовался некоей установленной на столе конструкцией — два зубчатых колеса, одно из которых с ручкой. Именно за ручку я сразу же и ухватился: колёса завертелись. Затем я вставил палец между колёсами — опыт удался: палец застрял в механизме, колёса крутиться перестали. Палец опух...

Правда, электротехнику начал постигать ещё раньше — в четыре года. Каким-то образом у меня в руках оказались два гвоздя. Я попеременно вставлял то один, то другой в розетку с напряжением в 220 Вольт. В определённый момент я вставил оба гвоздика сразу. Помню, как меня откачивали...

МУЗЕЙ

Одним из самых любимых мной музеев был Центральный военно‑морской музей. Именно там я впервые разглядел Эрмитаж. В музее было много всего, что могло заинтересовать мальчишку, но самым интересным экспонатом был большой ящик, внутри которого смонтирована панорама штурма Зимнего дворца: фасад дворца, арка Главного штаба, пушка-шестидюймовка, вывезенная на площадь. Смотреть на это чудо можно было в оптические глазки, установленные на ящике. Этим Военно‑морской музей совершенно очаровал меня. Сейчас уже я вожу туда внуков.

ТЕАТР

Одно время я ходил в Мариинский театр семь раз в неделю — это было тогда, когда мы жили вблизи Театральной площади. Попав впервые в Мариинку, я был покорён масштабностью абсолютно всего: от самого здания до действа. Актёры, феерия цвета, безусловно, музыка — всё это было настолько гармоничным, что захватывало меня полностью и я забывал о времени. Таким же по значимости театром для меня был Большой театр кукол, куда в детстве очень часто меня водила мама и где каждый спектакль был ярким и красивым.
 

Фотографии к статье:

Вензель на воротах Каменноостровского дворца.
Стена дома № 18 по 6-й Советской улице.
Школа № 157 на улице Пролетарской Диктатуры.
Школа № 155 на Греческом проспекте.
Дерево у дома № 18 по 6-й Советской улице.
Здание Биржи (Центрального военно-морского музея).
Фонтан у дома № 18 по 6-й Советской улице.

Обратно в рубрику «Авторитеты»